Рок, анархия, Роден

Художник Валерий Чтак неожиданно (для многих) появился и на редкость уверенно обосновался в современном российском арт-пространстве. На языке журналистских клише это зовется: «ворвался». Масштабная персональная выставка в ММСИ, участие в заметном кинопроекте, номинации на премии… «Свободному доступу» Валерий Чтак рассказал не только об искусстве, но и политике, музыке и прочем.

Биографическая справка: Валерий Чтак (р.1981, Москва) — российский художник. С 1998 года посещал Школу современного искусства Авдея Тер-Оганьяна. С 2000 по 2005 гг. состоял в сообществе художников, музыкантов и культурных активистов «Радек». С 2002 года регулярно участвует в групповых выставках в России и за рубежом, реализует персональные проекты. Помимо изобразительного искусства, занимается музыкой. Номинировался на премию в области современного искусства «Инновация» в номинации «Новая генерация» (проект «Только правда», 2011). Работы художника находятся в коллекциях Московского музея современного искусства, Государственной Третьяковской галереи, в фондах и частных коллекциях.

Твоя большая выставка в ММСИ называлась «В моем случае — ни в коем случае». А твой случай – это какой? Ты себя относишь к какому-то направлению, школе, или стихийно вошел в искусство?
Всё случайно, совершенно случайно вышло. Я вообще не собирался быть никаким художником: сначала писал стихи, рассказы, вообще хотел быть рок-звездой. Но потом попал к Авдею Степановичу Тер-Оганьяну и волею судеб присоединился к акции «Баррикада». Так что, можно сказать, в мае 1998 я стал художником – мне было семнадцать лет. Из этой школы оформился костяк группы «Радек», некоторым известной. Но когда я был «радеком», то ничего не рисовал, и была определенная сложность в том, чтобы отвечать на вопрос: а что ты рисуешь, раз ты художник? Ничего. Художник вообще необязательно должен рисовать. Рисовать я начал только в 2002 году, и все равно мне было интереснее быть писателем. А вот в 2003 году я сошел с ума и оказался в дурдоме, и незадолго до того начал рисовать очень много, прямо фонтанировать рисунками, и мне говорили, что это все очень похоже на то, что делал Баския – на самом деле нет, совсем не похоже, хотя как модель он мне был очень близок и необходим. Так это развивалось, и к 2016 году я постепенно стал тем, кем стал.

Вот насчет Баския интересно. Часто, когда о тебе заходит речь, многие говорят: а, Валерий Чтак, это стрит-арт? В этом чудится какая-то ошибка восприятия. Как ты относишься к стрит-арту в целом?
Меня стрит-артом уже задолбали, честно говоря, и не потому, что я его не люблю – на самом деле, я его люблю, просто открещиваюсь от него, да и стрит-арт-сообщество считает меня примазавшимся выскочкой. Не люблю я этого, и никогда не говорил, что я делаю стрит-арт. То, что это потеки и буквы – не эстетика непосредственно стрит-арта. Баския тоже, на мой взгляд, интересен тем, что он в себе стрит-арт преодолел. Стрит-арт может быть комментарием к месту, высказыванием на социально-политическую тематику, он может быть остроумным, но это всё-таки не то, что делаю я. Раз кто-то этой разницы не понимает, то он просто дурак какой-то.


Ну а буквы – в твоих работах много текста, он еще и на разных языках. Откуда берутся эти высказывания – подслушиваешь, придумываешь, из космоса прилетело?
Раньше я часто мог брать фразу, которая мне совсем не принадлежит, цитаты и так далее – теперь больше люблю свои фразы. Нет, чужие иногда могу брать тоже: вот недавно в Латвии, в Риге, прошла моя выставка, где была работа с фразой Прудона: «высшая степень совершенства общества достигается в соединении порядка с анархией, то есть в безвластии».

О, давай про анархию. О соотношении искусства и социально-политической проблематики. Искусство вне политики – это нормально вообще? Твое искусство проблематично в этом смысле?
Политика очень вредна для искусства. Я очень не люблю все политическое искусство: группу «Война», Павленского, Арсения Жиляева и все тому подобное. Понятно, что политика политикой, что-то делает Путин, что-то – Трамп, Ангела Меркель или кто-то вообще беспонтовый, типа Франсуа Олланда – и он ассоциируется с таким подходом, который вообще никуда не ведет. В отличие от Трампа, у которого есть такая пошлая, животная энергия – как и у Путина, кстати. Путин разве что не такой пошлый. Но эта звериная энергия – она понятная, и в этой ситуации то, что президентом может стать такой, как Олланд – это очень интересно. Только вот к искусству это имеет отношение минимальное. Что, меня интересуют Олланд, Саркози или кто-то еще? Да меня больше Роден интересует. Парижская школа.

Или Прудон!
Да, или Прудон – тоже политик, но он представляет самый интересный политический тип. Ведь он первым назвал себя анархистом. И как раз Прудон любопытен тем, что его анархизм не левый. Сегодня вообще самый интересный анархизм – пост-левый: Блэк, Маккуин и так далее. Это анархизм штирнерианского толка – не просто политика, а, скорее, философия. Мне близок анархо-индивидуализм Генри Дэвида Торо – анархизм как эскапизм. Но чей? Мой эскапизм. Не просто каждая жизнь важна – моя жизнь важна. Вот как говорил Штирнер: my life matters. И это гораздо интереснее, чем политика: не трогай меня, и я тебя тоже не буду трогать. Как у Егора Летова: балансирующие на грани cвоих свобод и чужих границ. Это, скорее этическая позиция, а не политическая.

Да это даже христианской философии близко: возлюби ближнего своего, как самого себя – так сначала, значит, себя надо возлюбить.
В том числе да, так и есть, хотя я не очень близок к теме христианства.


Но у тебя на выставке «Martyr» в галерее Agency.Art Ru была работа на старообрядческую тему. Откуда этот интерес?
Старообрядцы, духоборы, беспоповцы, как мне кажется – это самое интересное, что было в религии. Они были эскапистами и анархистами, конечно, вынужденно. Потому что государство им сказало: вы больше не можете исповедовать свою веру так, как хотите, и они резко стали анархистами, хотя до этого ничего такого не планировали. В принципе, христианство меня интересует как прогрессивная идея своего времени. Я знаю и то, что не могу простить католической церкви, так как десять лет был католиком: то же покрывательство усташей в Хорватии, например, или сотрудничество с Муссолини и прочее. Много претензий, в общем, так что тут можно долго говорить.

Ну хорошо, тогда о чуть менее серьезных вещах. Насколько я знаю, тебе близки музыка и кино, кроме изобразительного искусства. Расскажи об этом, пожалуйста. В частности, очень интересна работа в фильме “Тряпичный союз”.
Я не хотел быть просто рок-музыкантом – я хотел быть рок-звездой. Но вообще-то хорошо, что я стал художником – честно говоря, мне повезло. Не уверен, что тоже самое сказал бы про музыку. Сейчас я делаю что-то не для того, чтобы чьему-то вкусу потрафить – и поэтому есть возможность привнести музыку в проект как часть искусства, часть своего внутреннего мира. Дошел, так скажем, до определенного уровня. Как Дэмиан Херст, который свои старые работы стал показывать только после того, как стал «тем самым Дэмианом Херстом». Я себя с ним не равняю, уровень хайпа у Херста другой, конечно, но принцип тот же. А в кино в «Тряпичном союзе» участвовал у моего друга Михаила Местецкого – отчасти этот фильм про меня, его герой – немного я, кроме того, что я еще довольно много рисовал для фильма.

Ну это вообще свойственно современному искусству: вместе и живопись, и музыка, и кино, и перформанс…
Да, было бы здорово, чтобы было так: брызжущий фонтан классности, как у Йозефа Бойса. Larger than life. Отчасти так и есть, хотя я периодически сижу и думаю: кого я пытаюсь обмануть? Какой я художник? Могу ли я сказать, что рисование – вот это моё? Это никогда не было моей сутью. Когда художника Александра Виноградова спросили: что вы любите делать? Он отвечает: рисовать. И его проект с Владимиром Дубосарским – отражение этой любви к рисованию.

А если бы тебя спросили: что ты любишь, одним словом?
А я – я люблю рок-музыку. Люблю рок.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *